Когда экзема впервые появилась у него на ступнях, он отнёсся к ней как к досадному, но вполне объяснимому обстоятельству. Кожа зудела, трескалась, иногда боль становилась такой, что он невольно переносил вес с одной ноги на другую, словно стоял перед невидимым судом и не знал, на какую сторону ему позволено опереться. Он пробовал мази, менял обувь, читал медицинские статьи. Ничто не приносило того облегчения, которое можно было бы принять за окончательное. Потом в его комнате появилась меловая доска. Он начал отмечать на ней дни, когда ему удавалось сделать что-нибудь по-настоящему своё. Сначала одна дата, затем другая. В такие дни он испытывал почти неприличное счастье человека, которому удалось без разрешения воспользоваться собственной жизнью. И ноги зажили. Впрочем, в тот момент он не установил между этими событиями никакой связи. Он просто был рад, что боль прошла, и не видел необходимости выяснять, кому обязан этим обстоятельством.
Летом он купил новый компьютер. Он собирался запускать на нём искусственный интеллект, создавать модели, исследовать неизвестное, но для проверки мощности решил сначала запустить игру. И игры поглотили его целиком. Там всё имело назначение, за всякое действие полагалась награда, а результат являлся немедленно, без унизительного промежутка между усилием и надеждой. Внешний мир, напротив, словно требовал бесконечно доказывать, что затраченные на него часы не пропали зря. Меловая доска оставалась пустой. Он даже не находил времени, чтобы объяснить себе эту пустоту. Так продолжалось до тех пор, пока он не заметил, что кожа на ступнях снова покраснела. Он расчёсывал ноги раз за разом, иногда до боли, испытывая при этом странное чувство, будто болезнь вернулась не сама по себе, а по вызову, предъявившему ему документ о неисполнении какого-то обязательства. Возникшее смятение он заглушал пивом, воспринимая его как своеобразную разгрузку мозга, после которой оставалось только немедленно заснуть. Но наутро ступни болели сильнее, и он снова пил, чтобы не думать о них. Иногда ему казалось, что он выпивает именно потому, что ноги болят, а иногда — что ноги болят потому, что он выпивает. Оба объяснения были убедительны; ни одно не освобождало его от ответственности.
После очередного забытья он проснулся среди ночи. В комнате стояла та особенная тишина, которая наступает, когда все приборы продолжают работать, но ни один из них больше не нужен человеку. Он сел за компьютер, однако впервые за несколько месяцев не запустил игру. Вместо этого он стал думать о себе и своей жизни. Игры по-прежнему радовали его; он не мог бы сказать, что разлюбил их или что удовольствие было ненастоящим. Но он вдруг ясно почувствовал и другое: после них ничего не оставалось. Ни события, к которому хотелось бы вернуться в памяти, ни открытия, ни следа, по которому можно было бы узнать самого себя вчерашнего. Время проходило, оставляя после себя только привычку к следующему вечеру. Он вспомнил о доске.
Некогда она казалась ему просто удобным способом сохранять памятные даты. Теперь он смотрел на неё иначе. Постепенно ему пришло в голову, что доска была его компасом и картой одновременно. Она не указывала, куда следует идти, но отмечала места, в которых он действительно побывал; не предписывала маршрут, но позволяла увидеть, что он движется. А экзема на ступнях, возвращавшаяся с непонятным упорством, словно сообщала ему нечто, чего он не желал слышать: если ты никуда не идёшь, зачем тебе ноги? Мысль была нелепой. Он понимал это. Кожа не могла знать о его проектах, не могла следить за пустотой на доске и тем более выносить ему приговор. Он знал, что болезнь имеет свои телесные причины, которые не исчезают оттого, что человек находит в ней символический смысл. И всё же рациональные возражения не достигали того места, где эта мысль уже укоренилась. Там, в глубине, логика была ни при чём. Он чувствовал связь — натянутую, почти безумную, но оттого не менее настойчивую. Ему казалось, что тело, не сумевшее добиться его внимания обычным способом, заговорило на языке, который он не мог не услышать. И теперь, глядя на пустую доску, он боялся не столько боли, сколько того, что однажды она перестанет быть пустой уликой и станет окончательным приговором.
